— Но у меня…

— Вы мне сейчас не нужны.

— Игнатий Фомич…

Гребенщиков не хотел оставлять Троилина наедине о Рудаевым. Он знал по опыту, что большей частью правым оказывался тот, кто последним выходил из этого кабинета.

— И попрошу вас на огонек ко мне для дружеских излияний не заходить. Понадобитесь по делу — вызову. Если что-нибудь- потребуется от меня, есть телефон. Все, — сказал Троилин на одном дыхании и плотно свел губы, словно их сжали невидимые щипцы.

— Рудаеву пора в цех, — ненастойчиво пробубнил Гребенщиков. — Надо принимать рапорт.

Ответа не последовало, и, пожав плечами, Гребенщиков вышел.

Троилин долго глядел в окно, хотя за ним ничего, кроме огней города, видно не было. Молчал и Рудаев, испытывая неловкость от ненужности своего присутствия здесь.

— Вы знаете, с кем труднее всего работать руководителю? — неожиданно спросил Троилин. — Не с лодырями, даже не с пьяницами. С лгунами. Каждый раз приходится решать задачи, которые они тебе задают, и каждый раз определять поправочный коэффициент — насколько человек ловчит. Далеко не всегда это удается.

Рудаев молчал. Начальника своего он знал много лет и привык ему верить. Гребенщиков мог соврать для пользы дела, но оболгать человека, руководствуясь мелкими мотивами… Что же толкнуло его на такой шаг? Хотел предварить разговор с директором о третьей печи, нанести контрудар, дискредитировать противника? Значит, нет у Гребенщикова убедительных доводов в защиту тепличного режима, и он решил таким способом обесценить доводы заместителя. Почему? Чувствует шаткость своих позиций?

— Ну как мне работать с Гребенщиковым дальше? — словно про себя рассуждал Троилин. — Ведь почти нет лгунов… избирательных, что ли, таких, которые в одном случае лгут, в другом говорят правду.