Он нажал кнопку на коммутаторе, попросил диспетчера вызвать Гребенщикова с совещания у главного инженера.

— Повторите, пожалуйста, что вы говорили мне о Рудаеве, — потребовал Троилин, едва Гребенщиков переступил порог.

Никогда еще не приходилось Рудаеву видеть своего начальника, человека с очень быстрой реакцией, в замешательстве. Он долго молчал, потом резко вскинул глаза. Они были холодные и уверенные.

— А, собственно, для чего это нужно? — спросил наконец, выдавив подобие усмешки.

— Для воспитания у этого юноши уважения к людям старшего возраста. Он мне не поверил.

— Уважение не воспитывается таким образом, — как бы вскользь заметил Гребенщиков.

— Виляете?

— Нет, почему же. Я действительно говорил, что Рудаев — заместитель молодой, что его еще надо натаскивать, следовательно, тратить время и силы.

— И все?

— Примерно все.

— А что он мало бывает в цехе? Что приходится работать за него?

— Н-не совсем так…

Резко поднявшись, Троилин зашагал по кабинету. Четыре шага к окну, поворот, четыре шага обратно. На его языке это называлось превращением энергии нервной в механическую.

— И не утверждали, что Рудаев восстает против третьей печи, потому что она требует постоянного внимания, а он ленится?

— Чего не было — того не было.

Троилин пытливо рассматривал Гребенщикова. Не возмущение — любопытство сквозило в его взгляде. Неведомой до сих пор гранью повернулся человек, и упустить такой великолепный случай поглубже прощупать его не хотелось.

— Больше вы ничего не можете вспомнить?

— У меня еще не последняя степень склероза.

Глаза Троилина потухли, лицо сморщилось как от зубной боли.

— А на какой стадии склероза забывают то, что произошло два часа назад? Вы свободны. — Троилин взмахнул большой лобастой головой, выразительно посмотрел на дверь.